А в глазах печаль

Какая-то нарочитая игривость проблескивала в голосе Антона, и Аннушка, как тогда, на воскреснике, видела эту игру, эту мальчишескую браваду, за которой Антон прятал то, что подлинно теснило ему душу, и ей было еще жальче его: не ко времени он играл, и скоро же кончится его представление.
— Конечно, Антоша. А ты будешь?
— Буду.
— Я тоже буду.
Аннушка чувствовала, что он вкладывает в свои слова другой, более глубокий смысл, и она не лгала ему, беря на себя какую-то обязанность, потому что опять-таки понимала: так надо и потому, что никто не мог продиктовать ей предначертание судьбы, которое завтра станет перед нею самой. Вокзальная тревога, боль встреч и проводов стали ее постоянным состоянием, ее жизнью: больница, где работала Мария Федоровна, уже с месяц как была превращена в госпиталь, и Аннушка тоже пошла туда работать.
Почему-то врезался ей в память первый увиденный ею здесь, на вокзале, раненый боец, когда они с Марией Федоровной встречали санитарный поезд, чтоб взять к себе тех, кого было опасно везти дальше в тыл. В первую минуту ее замутило от вида несвежих, буро, гнилостно испятнанных бинтов, которыми была туго запелената голова раненого, но затем она почувствовала на себе его взгляд, и ее поразили сосредоточенные, как бы силящиеся что-то разгадать или вспомнить глаза на совершенно юном лице. Чистое, с золотым пушком детства, лицо жило своей жизнью, отдельно от пахнущих застойной кровью бинтов, от вяло лежащего на носилках тела, и Аннушке, не верившей ни в бога, ни в черта, стал передаваться свет какой-то высшей, горней святости, который исходил от этого умирающего мальчика, она никак не могла оторваться от него взглядом, уже обреченная на те страдания, через которые прошел он.